- Песка вьеха! - крикнул Грегорио молодым голосом, нагибаясь то и дело над ящиком со снастью, ликующе оправляя ее, колдовски, упоенно ею командуя, этой громадной восьмикилометровой снастью, подчиненной сейчас его натруженным, большим рукам, его глазам, которые не знают, что такое очки, его опыту, который - если только он истинен, а не придуман - не знает возраста.
- Песка модерна! - рассмеялся патрон Луис, задавая работе ритм; он был сейчас словно метроном на черной плоскости рояля - такая же страстность, загнанная внутрь, такое же внешнее спокойствие, трагичная маска безучастности на лице и достойный артистизм в выражении своего ремесла.
Семьдесят минут шла эта стремительная, изматывающая, слаженная работа: факел в руках Томаса, наживка - у патрона Луиса, буй - у Грегорио; факел Томаса, наживка Луиса, буй Грегорио - и так до жуткого четко, и это было бы автоматично, а следовательно - некрасиво, если бы патрон Луис то и дело не восклицал:
- Вьехо, не замотай нас всех своей скоростью!
А Грегорио отвечал:
- Мой дорогой маленький Луис! Ленивым можно быть на плайа, когда загораешь под январским солнцем, но ленивым нельзя быть в кровати и на море!
Томас шепнул мне:
- Сейчас он поддаст нам жару...
И действительно, Грегорио крикнул Хуану, макиниста:
- Прибавь оборотов!
И тот прибавил обороты, и леска зажужжала сквозь ладони Грегорио еще стремительнее; то и дело плюхались лампы в море, разбиваясь на сотни звезд; чертили алюминиевую кривую макрели, нанизанные на кованые острые а н с у э л о - крючки для тибуронов, стремительно прорезая темень, и Старик громко и ликующе кричал морю: